В основу жизнеописания положена книга, опубликованная итальянским издательством La cam di Matriona: Алексей Юдин. «"Мы жертвы за схизму Востока...". Леонид Федоров: его жизнь и время» (Милан, 1999; на итал. яз.)

Детство и юность

Леонид Иванович Федоров родился в воскресенье, 4 ноября 1879 года.

История его семьи достаточно типична для судеб многих русских людей в пореформенной России. Дед, Федор Захарович, был крепостным в Ярославской губернии, отец, Иван Федорович, перебрался в Петербург, где, освоив поварскую специальность, открыл небольшой ресторан «Малоярославец». Поначалу он преуспевал в ресторанном деле, но вскоре разорился и умер, не пережив потери состояния. Денег, которые после его смерти достались семье, с трудом хватало на то, чтобы его вдова Любовь Дмитриевна и малолетний Лёня могли сводить концы с концами.

Любовь Дмитриевна была удивительно гармоничной натурой: трезвый ум сочетался в ней с незаурядным художественным дарованием, умение вести дела в исключительном порядке - с высокой порядочностью. Она была греческого происхождения и, как говорила сама, постоянно ощущала, что «греческая кровь вопиет» в ее русской душе. Эллинское стремление к гармонии Любовь Дмитриевна передала и своему сыну. Можно сказать, что в душе юного Леонида Федорова образовался тот сплав славянского и греческого начал, который считается характерным для русской культуры. С восьми лет он начал посещать школу Аккермана, а в 11 лет, в сентябре 1890 г., был определен во второе отделение 1-го класса 2-й Петербургской гимназии.

Еще с девятилетнего возраста воображением и душой Федорова завладел классический мир Древней Греции - он стал «вечным сном» его юности, «недосягаемым, но дорогим сердцу идеалом»1. Тяготение молодой души к идеальному, гармоничному миру античности вселяло в нашего героя отвращение к окружавшей его гнетущей действительности «Петербурга Достоевского» и еще более обостряло внутренний конфликт с фальшивым гимназическим «классицизмом».

Дальнейшая эволюция юношеского идеализма привела к преклонению перед идеалами рыцарственного служения и к неожиданным вспышкам «святой воинственности». Он мечтает сделаться «настоящим солдатом, преданным до самозабвения своему призванию». Эти слова отражают его идеалистические устремления, определившие всю его судьбу, которая стала истинно жертвенным служением избранной идее.

Раннее юношеское прочтение Библии еще не открыло ему Христа, но помогло осознанию его собственного религиозного опыта. Этот опыт был рожден столкновением с пошловатой и нудной действительностью окружавшего его мира: в «гениально изображенных в Библии» картинах тленности мира и скорби духа он узнает ту «невыразимую тоску, доходившую до тупого отчаяния», которая преследовала его необычайно впечатлительную душу с самого детства. «Блеск мира, его приманки, земные идеалы показались мне простой мишурой, беганьем белки в колесе, истинной "суетой сует"», - так опишет он впоследствии свое внутреннее состояние того времени.

В период метаний и интенсивных интеллектуальных увлечений постепенно формируется его религиозный идеал - рыцарско-аскетическое служение Истине. И хотя сама Истина еще не предстала перед ним со всей ясностью, она открыла перед молодым гимназистом путь, к которому он уже стремился всей душой.

Выбор пути

Окончание гимназии принесло Леониду Федорову первые лавры: вместе с аттестатом зрелости он получил золотую медаль. Однако свой дальнейший путь он представлял себе не очень отчетливо. Будущее виделось ему в форме такой идеалистической программы: «Попытаюсь найти подходящий монастырь, а если нет, то буду жить в миру, руководясь принципами стоиков». Именно в этот момент Господь решает напомнить молодому идеалисту о Себе: «Благодать Господня, осиявшая меня в тот же самый момент, когда я уже терял веру, произвела во мне новый переворот и напомнила о живом, реальном Христе - Спасителе мира». Глубоко символично, что это новое, окончательное, обращение ко Христу было неотъемлемо для Федорова от обращения к Церкви, причем он сразу подчеркивает качественно важную характеристику этой Церкви - «Вселенская Церковь». Итак, Вселенская Церковь и священство. Федоров сам приходит к своим воззрениям на природу Вселенской Церкви и на католичество, аналогично тому, как это сделали его старшие современники - В. С. Соловьев и русская католичка, по сути первая женщина-богослов в России, княгиня Елизавета Григорьевна Волконская. И хотя впоследствии Федоров испытает сильное влияние идей Соловьева и будет их популяризатором, становление его первоначальных взглядов на католичество было совершенно самостоятельным. Однако сразу же по окончании гимназии менять свое вероисповедание Леонид Федоров не решился, тем более что по тогдашнему законодательству это могло обернуться для него крупными неприятностями.

В 1901 г. Леонид Федоров поступил в православную Санкт-Петербургскую духовную академию. Благодаря своим незаурядным дарованиям и глубокому интересу к изучаемым предметам Федоров быстро стал одним из лучших студентов. Но вот наступило время для встречи, которая привела к быстрым переменам. В том же 1901 году настоятелем католической церкви св. Екатерины на Невском проспекте был назначен священник Ян Щчиславский, бывший каноник Житомирской епархии. Среди тогдашнего католического клира Санкт-Петербурга этот новоприбывший пастырь был фигурой чрезвычайно яркой и притягательной, не в последнюю очередь и для русских людей.

Этому незаурядному и высокообразованному священнику удалось создать вокруг себя уникальную для того времени атмосферу открытости. Вскоре он стал известен среди учащейся молодежи, в том числе студентов православной духовной академии. В его кабинете происходили регулярные собрания, во время которых велись живые, актуальные дискуссии на религиозные темы. Именно такой человек был нужен Леониду Федорову. Отец Щчиславский помог молодому студенту академии разобраться с одолевавшими его вопросами и предпринять шаг, к которому Федоров внутренне уже был готов. На втором курсе он принимает решение оставить духовную академию. «Наконец я решил сделать бесповоротный шаг и уехать за границу с целью сделаться католиком, - писал Федоров в автобиографическом письме-исповеди. -Господу и на этот раз было угодно спасти Своего недостойного раба и вытащить его раз и навсегда из грязного болота». 19 июня 1902 г. Леонид Федоров отбыл из родного дома в сопровождении о. Яна Щчиславского. Путь их лежал в Рим.

Встреча с митрополитом Андреем Шептицким и обучение в семинарии в Ананьи

Выехав из Петербурга, они прибыли во Львов и провели восемь дней в гостях у митрополита Андрея Шептицкого. Эти дни оказали решающее влияние как на судьбу самого Леонида Федорова, так и на будущность Русской Католической Церкви (именно так последователи Федорова называли Католическую Церковь восточного обряда в России). Уже при этом первом знакомстве с Галицким митрополитом Федорова поразили величие и обаяние этой незаурядной личности. Андрей Шептицкий предстал перед вчерашним студентом православной духовной академии вовсе не коварным врагом русского православия, а глубоким молитвенником и подлинным человеком Церкви - той Вселенской Церкви, о которой сам Федоров имел еще только интуитивные представления. В митрополите А. Шептицком ему открылся великий поборник полноты вселенской христианской традиции, выраженной в многообразии религиозных обычаев и литургических обрядов, человек, ревностно защищавший наследие христианского Востока в предании и практике Католической Церкви. Образ мыслей Шептицкого помог Федорову распознать свое собственное призвание в Церкви, что сблизило этих двух людей сначала духовно, а затем и иерархически, когда в 1917 году Леонид Федоров стал экзархом Галицкого митрополита в России. В Вечном Городе завершилась целая эпоха в жизни Леонида Федорова - эпоха его юношеских метаний, первых интуиции и первых серьезных решений. 31 июля 1902 года, в день памяти св. Игнатия Лойолы, перед мощами этого святого в знаменитой римской церкви «Дель Джезу» Федоров произнес исповедание католической веры. Отец Ян Щчиславский представил своего молодого спутника Папе Льву XIII и поведал о его решимости продолжать духовное образование в Италии. Папа отнесся к русскому юноше с исключительным вниманием, благословил его намерения и направил в недавно основанную семинарию «Леонианум» в Ананьи, небольшом городке Южного Лациума неподалеку от Рима. О годах, проведенных в семинарии в Ананьи, Федоров позднее писал: «Здесь я горячо полюбил не только вообще народ, но и в частности наш русский народ. Национальный патриотизм был мне всегда чужд, да и теперь я, говоря по совести, совершенно не понимаю, как можно согласовать с ним христианство. Но сделать что-нибудь для бедного, смиренного русского народа-аскета или поднять хоть немного дорогих моему сердцу эллинов стало необходимой потребностью». Его мысли о своем народе, о судьбах Русской Церкви свободны от примеси слепой тоски, ностальгии; они окрашены решимостью действовать ради великой цели -восстановления органичного единства христианского Запада и христианского Востока. Будучи семинаристом в Ананьи, Леонид Федоров добился того, что его официально признали «восточником», лишь временно практикующим латинский обряд. Его миссия началась уже в семинарских стенах: он много рассказывает своим соученикам о России, стремясь привлечь внимание молодых итальянцев к судьбам этой великой страны, бывшей для них настоящей terra incognita. Уже тогда Федоров сознательно готовил себя к жертвенному пути в России. Понятие «жертвы» является ключевым для его духовного мировоззрения, и это относится не только к его личному пути, но и к смыслу будущей католической миссии в России. «Жертва» - так видится ему в метафизическом плане предназначение русской католической миссии; «жертва» для него стоит выше таких критериев церковной политики, как миссионерский «успех» или «неуспех». «Мы жертвы за схизму Востока - я не устану повторять это всегда - и должны с терпением нести этот крест», - напишет он в 1922 году, будучи уже достаточно умудренным опытом успехов и поражений. «Мы - удобрение для духовного возрождения России», - прибавит он в другом месте. Но в этих мыслях нет и тени восточного фатализма и обреченности. Федоров был удивительно трезвым и практичным церковным деятелем, менее всего склонным сложить оружие, столкнувшись с неудачей. Его готовность к самопожертвованию была совершенно лишена какой-либо мечтательной, романтической окраски. Понятия «жертвы» и «мученичества» тесно связаны для него с раздумьями о будущем России, о ее славной и трагической судьбе. Здесь проявляется его удивительный дар проникновения в духовный смысл событий и почти что пророческого их предвидения. Ощущение того, что Россия «раскачивается над бездной», жило в нем с гимназических времен; еще в те годы он как-то сказал своей матери, что «если в России будет революция, то французская окажется игрушкой». Его товарищи по семинарии в Ананьи надолго запомнят его пророческие слова о том, что «обращение России станет возможным только тогда, когда она пройдет через красное море крови своих мучеников и через многие сугубые страдания своих апостолов». Но только спустя годы итальянским соученикам Леонида Федорова полностью откроется смысл этих странных слов и станет окончательно ясно, что он предвидел и собственную участь.

Начало Велеградских конгрессов

В 1905 году, по окончании трехлетнего курса Папской семинарии в Ананьи, Леонид Федоров успешно сдает докторский экзамен по философии, а через два года получает степень бакалавра богословия. Весной 1907 года он переходит в коллегию Римской Конгрегации De Propaganda Fide (так называлась тогда нынешняя Конгрегация евангелизации народов) и определяется на третий курс богословия. В это же время Федорову предстояло выйти из семинарского затворничества и всерьез заявить о своих «восточных взглядах» и своем пути в Церкви. К этому времени относится чрезвычайно важное событие в церковной и интеллектуальной жизни, в котором Федорову было суждено сыграть заметную роль. Этим событием стал I Велеградский конгресс, состоявшийся 25-26 июля 1907 года. Этот конгресс, как и все последующие, был порожден уникальным феноменом развития наследия свв. Кирилла и Мефодия среди славянских католических народов, и в первую очередь - чешского. Само место - духовный центр Моравии Велеград - было выбрано не случайно. По преданию, в велеградской базилике хранятся мощи св. Мефодия, и поэтому она почтительно именовалась «матерью всех славянских Церквей», а сам Велеград - «славянским Вифлеемом» и «колыбелью славянской веры». Главной целью Велеградских конгрессов была не выработка определенной доктрины единства, но определение форм деятельности в конкретной общественной и культурной реальности. Связующей нитью в этом процессе должна была стать единая для славянского мира традиция свв. Кирилла и Мефодия, а также изначальная заповедь Иисуса Христа, запечатленная в Его словах: «Да будут все едино». У молодого Федорова эти конгрессы вызвали огромный интерес, поскольку открывали уникальную возможность найти отзвук собственным мыслям и взглядам в среде участников дискуссий. Тем более что эти дискуссии затрагивали наиболее значимые для русского семинариста вопросы: о природе единства Церкви и способах его достижения, о перспективах богословского диалога с православными, о роли литургии и Евхаристии на пути восстановления единой Церкви Христовой, о равенстве различных литургических традиций в самой Католической Церкви.

Возвратясь в Рим, 20 ноября 1907 года Леонид Федоров начал занятия в коллегии Пропаганды, но проучился чуть меньше года. Причиной тому стала конфессиональная бдительность его соотечественников. Из уст русского посланника в Риме Федоров услышал следующие слова: «Леонид Иванович, если Вы будете продолжать заниматься в иезуитских учреждениях, то Вам будет решительно запрещено возвращение в Россию. Вы предупреждены»2. Федоров не желал обострять конфликт с русскими властями и поэтому, досрочно сдав экзамены в коллегии, известил русское посольство о том, что оставляет занятия богословием и отправляется в Галицию, чтобы стать домашним учителем в одной богатой семье. В Галицию он действительно направился, но только затем, чтобы в ноябре 1908 года объявиться в Швейцарии студентом богословия Фрибурского университета под именем Антонио Кремона. 18 июня 1909 года, сдав на «отлично» последний экзамен во Фрибуре, Леонид Федоров завершил семилетнее духовное образование. Закончился еще один этап в его жизни.

Первые поездки в Россию и рукоположение

После окончания Фрибурского университета Леонид Федоров вновь отправляется в Моравию, чтобы принять участие теперь уже во II Велеградском конгрессе, а оттуда - во Львов к митрополиту Андрею Шептицкому. Львовский владыка назначил Федорова преподавателем и префектом Студитского научного института «Студион».

В 1909 году Федоров впервые после восьмилетней разлуки стал готовиться к поездке на родину. За время его отсутствия в России очень многое изменилось, в том числе и в положении католиков. В первые годы XX столетия в Петербурге, а затем и в Москве начали появляться общины, состоявшие преимущественно из русских католиков. Теперь это были уже не полутайные кружки, как прежде, а самостоятельные общины со своими пастырями. Это были священники Алексий Зерчанинов, Иоанн Дейбнер и Евстафий Сусалев. В Петербурге русские католики восточного обряда обосновались в доме № 12 по Полозовой улице, где к тому времени уже существовала небольшая католическая община сестер милосердия. Здесь же была устроена домашняя церковь с латинским престолом, на котором служились первые восточные службы. Федоров прекрасно понимал, что лишь недавно появившаяся на свет восточная католическая община ни в коем случае не должна стать «пятой колонной» Католической Церкви среди православных, неким органом прозелитизма, действующим по указке западных миссионеров и латинской иерархии. По большому счету, русские католики должны были защищать свою собственную оригинальную идею, родившуюся непосредственно в русской религиозной среде - в той ее части, которая искала выхода из кризисного состояния Русской Церкви на путях возвращения в лоно вселенского христианства через воссоединение с Римом. Первая поездка Федорова в Россию состоялась в январе 1910 года: он побывал в Петербурге, Москве и Богородске. В феврале 1911 года Федоров вновь посетил Россию. В северной столице по поручению митрополита А. Шептицкого он по-прежнему занимался делами русской католической общины, встречался с представителями католического духовенства. По возвращении из России Федоров оказался на пороге самого важного шага в своей жизни - принятия священства. Сам по себе этот вопрос был давно решен, однако надо было найти такой вариант его осуществления, который не вызвал бы впоследствии затруднений с русским правительством. Поэтому митрополит А. Шептицкий решил не только воздержаться от самоличного рукоположения им Федорова, но планировал совершить это вне пределов Галиции. 22 марта 1911 года в Галате, в церкви Пресвятой Троицы болгарский католический епископ Михаил (Миров) рукоположил Леонида Федорова во диакона, а 25 марта - во священника.

В ноябре 1911 года о. Леонид Федоров в третий раз приезжает в Россию. Это самая длительная из его поездок - на родине он пробыл до апреля 1912 года. Впервые он приехал в Петербург в качестве католического священника. Полгода, проведенные на этот раз в России, дали ему возможность внимательно присмотреться к ситуации в стране и глубже проанализировать происходившие в ней религиозные и политические процессы.

Принятие монашества и первые трудности на родине

20 мая 1912 года о. Л. Федоров прибыл в небольшое боснийское местечко Каменица (в 30 км от г. Баня-Лука), чтобы поступить в недавно основанный там митрополитом Шептицким студитский монастырь. Письма, которые о. Л. Федоров посылал из Каменицы во Львов митрополиту А. Шептицкому, являют собой уникальный «духовный дневник», в котором с поразительной силой запечатлены внутренние поиски, тяжкие сомнения и трезвые размышления над многочисленными искушениями, выпадающими на долю всякого, кто стремится к подлинному духовному совершенству. В этих письмах о. Леонид Федоров предстает как чуткий и глубокий инок, пристально размышляющий над новой духовной реальностью и всеми силами сопротивляющийся любым попыткам самообольщения. Монастырская братия без колебаний приняла его в свои ряды: 12 февраля 1913 года о. Леонид Федоров стал рясофорным монахом-студитом с именем Леонтий. Попрощавшись в конце 1913 года с каменицкой братией, о. Л. Федоров собирался поехать на Афон - святыню православного мира. Однако этому не суждено было осуществиться: в январе 1914 года митрополит Шептицкий вновь отправил его в Россию. В этот свой приезд большую часть времени он провел в Петербурге, но затем посетил Москву, Нижний Новгород, Саратов и Рязань. Начало Первой мировой войны застало о. Леонида Федорова в Константинополе, и с последним пароходом ему удалось переправиться в Одессу, а затем прибыть в Петроград. Но не прошло и двух недель со времени его приезда в столицу, как на него обрушились новые испытания: арест и высылка под надзор полиции в сибирский город Тобольск. В глазах русского правительства, молодой католический священник был «агентом митрополита Шептицкого» - политического и религиозного врага России. Жизнь в Тобольске, большом губернском городе, стоящем на могучей судоходной реке Иртыш, не принесла Федорову особых неприятностей. Условия административной высылки вовсе не отличались жесткостью: на месте ссыльный имел право поселиться и работать по собственному усмотрению, принудительные работы его не касались, ему не грозили ни арест, ни тюремное заключение. В духовной эволюции о. Леонида «тобольский» период стал продолжением «каменицкого»: вынужденное уединение дало возможность глубоко осмыслить первые шаги миссии и внутренне укрепиться перед лицом великих испытаний, которые, как он прекрасно понимал, неизбежно принесет ему будущее общественное служение.

Политические перемены и учреждение Греко-Католической Церкви в России

Крушение монархии и изменение политического строя в России в феврале 1917 года, сопровождавшееся объявленной Временным правительством амнистией для всех политических заключенных, принесли освобождение о. Л. Федорову. Ко времени его приезда в Петрограде вновь открылась ранее опечатанная властями русская католическая церковь Сошествия Святого Духа, и о. Леонид теперь мог открыто совершать в ней торжественные пасхальные богослужения, на которых присутствовали также недавно освобожденные из ссылки Галицкий митрополит А. Шептицкий и епископ Эдуард фон Ропп, будущий митрополит Могилевский. Началась активная подготовительная работа по устройству Русской Католической Церкви. Вскоре все было готово к созыву первого епархиального собора Греко-Католической Церкви в России. 11 июня 1917 года, в воскресенье Всех Святых, в одном из католических храмов Петрограда - церкви св. Иоанна Крестителя, известной как «Мальтийская капелла», - была совершена торжественная архиерейская литургия, которую служил митрополит А. Шептицкий. После литургии в актовом зале католической гимназии св. Екатерины открылся первый русский католический собор. Заседания собора, проходившие в торжественной атмосфере при выставленных Св. Дарах, открыл митрополит А. Шептицкий. При активном участии о. Л. Федорова на соборе были выработаны особые «Постановления», в 68 пунктах которых излагалась программа Русской Католической Церкви и закреплялись ее дисциплинарные нормы. Своим представителем - экзархом для всей России, за исключением Украины и Белоруссии, митрополит Шептицкий назначил о. Л. Федорова с титулом митрофорного протопресвитера.

При Временном правительстве Католическая Церковь в России обрела уникальные возможности для свободного осуществления своей пастырской и социальной деятельности. Впервые в отечественной истории Католическая Церковь могла не только без контроля со стороны государства реформировать свои собственные структуры, но и войти в саму ткань жизни российского общества. Русская Католическая Церковь восточного обряда в то динамичное время могла беспрепятственно приступить к осуществлению своей миссии - «распространению и популяризации здоровых идей о католичестве и сближению с православным духовенством». Но не только русским католикам восточного обряда в то время казалось, что «великая утопия» христианского единства может стать реальностью. Определенное сочувствие и живой интерес к проблеме воссоединения Церквей обнаруживались и в православной среде.

Сближение с православными

Большевистский переворот 25 октября (7 ноября) перечеркнул все надежды католиков в России на дальнейшее свободное существование. «Мы думали, что вздохнем свободно, но 25 октября все полетело вверх дном, и мы остались при разбитом корыте. Слава Богу за все!» -писал о. Л. Федоров митрополиту Шептицкому в одном из писем той поры. И хотя вся мощь первого удара антирелигиозной политики новых властей обрушилась на Православную Церковь, католики все явственней стали ощущать на себе палящее дыхание «зверя, вышедшего из бездны».

В начале 1918 года отношение нового режима к деятельности церквей и различных религиозных общин стало приобретать все более жесткий характер. 23 января (5 февраля) был опубликован декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Поначалу католическая иерархия в России считала, что этот декрет большевиков адресован исключительно Православной Церкви, вполне логично мотивируя это тем, что Католическая Церковь в России, не будучи никогда соединена с государством, не может быть от него и отделена. Безусловно, на первых порах у католиков в России еще сохранялись иллюзии, что им удастся урегулировать положение своей Церкви при новой власти законным путем. Поэтому последний Могилевский митрополит Эдуард фон Ропп возлагал надежды на участие католиков в консультациях по вопросу об отделении Церкви от государства, первоначально предложенных большевиками.

Однако через некоторое время стало ясно, что эти консультации - лишь коварная тактическая уловка со стороны новой власти, и их цель - оттянуть время перед следующим ударом. В этот критический момент католическое духовенство до конца осознало неотвратимость грядущей катастрофы и необходимость совместных с православными действий ради защиты независимости всей Церкви в России. По инициативе о. Леонида Федорова были организованы совместные встречи католического и православного духовенства, целью которых стала выработка бескомпромиссной программы действий в ответ на вопиющие требования большевиков. В этих рабочих встречах, проходивших на квартире прелата Константина Будкевича, принимал участие митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин, выдающийся архипастырь и прославленный новомученик Русской Православной Церкви. Результатом этих встреч стал совместный протест против действий коммунистических властей, подписанный православным и католическим духовенством и направленный в Наркомюст. Протест остался без ответа, и это ясно свидетельствовало о том, что над всей Церковью Христовой в России нависла смертельная угроза. Перед лицом этой угрозы экзарх Леонид Федоров особенно остро ощущал необходимость сотрудничества и дальнейшего сближения с православными. «Не активная пропаганда, не натиск миссионера необходимы в России, а сближение на почве обще-христианских интересов против растущего неверия и воинствующего коммунизма, - вновь подчеркивал он. -На этой почве в 1918-1919 годах я достиг того, что католические и православные священники собирались вместе для борьбы против большевиков, когда те в своих преследованиях священников и Церкви переходили всякие границы. Мы подписывались на общих протестах.

Православные, лишившись царской опеки, чувствовали себя, как дети на улице, потерявшие своих родителей, и за отсутствием полицейских не знали, как защищать себя от наседающего сектантства. Поэтому их страшно тронуло, что в самую тяжелую для них минуту те самые католики, которых они привыкли считать своими злейшими врагами, теперь помогают им и борются вместе с ними»3. В унисон этим настроениям о. Л. Федорова еще раньше, на Соборе Православной Российской Церкви, прозвучал призыв оставить взаимные препирательства в среде христиан. 20 января 1918 года на заседании Собора, проходившем в дни принятия декрета «Об отделении Церкви от государства», граф Д. А. Олсуфьев провидчески заявил: «Все христиане -протестанты, и католики, и православные - должны объединиться, а не анафематствовать друг друга. Мы анафематствуем католиков и протестантов, а не анафематствуем своих разбойников русских. Поменьше лицемерия!». В те годы экзарх Федоров практически был ключевой фигурой в попытках католиков и православных объединить свои усилия в защите от надвигавшихся репрессий. И хотя эти стремления не увенчались успехом, деятельность о. Л. Федорова на этом поприще вызывала особую злобу у представителей властей. Сам экзарх это прекрасно осознавал, а окончательным подтверждением тому стал процесс 1923 года над католическим духовенством, на котором одним из главных обвиняемых предстал о. Л. Федоров. Перед началом этого процесса Федоров в одном из писем отмечал: «Как видно из нашего "дела", мне, кроме того, вменяется в вину то, что в 1918 году я организовал протесты православного и католического духовенства против антицерковных мероприятий советской власти»4. Уже после вынесения приговора о. Леонид смог со всей определенностью написать митрополиту А. Шептицкому: «Выяснилось их [большевиков. - А.Ю.] отношение к идее соединения Церквей: они боятся его, как черт ладана. Она представляется им только как общий политический фронт против большевизма. Мои десять лет тюрьмы я получил именно за это»5.

Московский процесс 1923 года

5 декабря 1922 года все католические священники были вызваны в местные органы власти, где им было предложено подписать так называемые «расписки» о принятии в «пользование» храмового имущества. Эти «расписки» были новым вариантом «договоров», которые власти еще в 1918 году предложили подписать католическим приходам на основании пресловутой инструкции «О порядке проведения в жизнь декрета "Об отделении церкви от государства и школы от церкви"». Уже тогда о. Л. Федоров был вынужден заявить: «Для нас совершенно неприемлемы требования Комиссариата юстиции о вступлении в договор с местной властью... Они идут вразрез с нашими убеждениями и насилуют нашу совесть»6.

21 ноября после литургии о. Л. Федоров был задержан милицией. И хотя вскоре он был отпущен, его вынудили дать подписку о невыезде из города. 25 ноября губисполком принимает решение о закрытии всех католических церквей Петрограда, а 5 и 6 декабря были опечатаны четырнадцать храмов в самом городе, один в Гатчине и один в Кронштадте. Вместе с ними была закрыта и восточно-католическая церковь Сошествия Св. Духа. В ночь со 2 на 3 марта 1923 года всем католическим священникам Петрограда было приказано предстать 5 марта перед Верховным революционным трибуналом. Даже не получив возможности сделать необходимые распоряжения на самый непредвиденный случай, католическое духовенство срочно отбыло в Москву. 10 марта все прибывшие из Петрограда представители католического клира были арестованы, а затем явно в пропагандистских целях провезены в открытом грузовике по центральным улицам столицы.

Сам процесс начался 21 марта в «голубом зале» бывшего Дворянского собрания. Чрезвычайно важным аспектом этого предельно политизированного суда «над контрреволюционным католическим духовенством» представляется собственно его подготовка, разработка «идеологической базы» обвинения. Католическое духовенство обвинялось не в столько в юридических нарушениях законодательства в области отношений между государством и Церковью, сколько в «образовании тайной контрреволюционной организации, имевшей целью противодействовать проведению декрета об отделении Церкви от государства, использовать религиозные предрассудки, противодействовать декрету о национализации имущества храмов и передаче актов гражданского состояния в руки гражданской власти, внедрить в народ нерасположение к советской власти и противодействовать ее распоряжениям».

Какие мысли владели экзархом, что он чувствовал накануне процесса? 7 марта он писал митрополиту А. Шептицкому: «Если дело дойдет до расстрелов, то жертвой будет сам преосвященный Цепляк, Будкевич и еще кто-нибудь, а может быть и я, чего бы мне, каюсь Вам, очень хотелось. Я убежден, что если прольется наша кровь, и притом в возможно большем количестве, то это будет самый лучший fundamentum Ecclesiae russicae catholicae7, иначе мы будем не жить, а прозябать среди нашего темного, беспросветного "советского быта"! Впрочем, не "якоже аз хощу"»8. Отец Леонид прекрасно понимал, перед каким «судом» суждено предстать ему и его собратьям, и нимало не обманывался насчет его возможного исхода. Исход процесса был предопределен «социальным заказом» новой власти, а манера ведения заседаний определялась степенью разгула кровожадных аппетитов прокурора.

Согласно первоначальному приговору, вынесенному 25 марта, архиепископ Я. Цепляк и прелат К. Будкевич получили высшую меру наказания - расстрел; о. Л. Федоров был приговорен к 10 годам тюрьмы; остальные священники - к различным срокам заключения от 3 до 10 лет. Однако 29 марта последовало специальное постановление ВЦИК, содержащее окончательный вердикт: архиепископу Цепляку высшая мера наказания заменена «десятилетним лишением свободы со строгой изоляцией»; в отношении прелата Будкевича ходатайство о помиловании удовлетворено не было. 31 марта, в ночь со Страстной пятницы на Великую субботу, о. Константин Будкевич был убит в подвале ВЧК на Большой Лубянке выстрелом в затылок.

Л. Федоров после кратковременного содержания в московской Бутырской тюрьме вместе с другими осужденными католическими священниками он был отправлен в Сокольническую тюрьму. В сентябре 1923 года его переводят в Лефортовскую тюрьму, жесткий режим которой прерывает его связь с внешним миром. Однако постепенно международные протесты и ходатайства о смягчении участи заключенных католических священников начали оказывать положительное воздействие. 9 апреля 1924 года был освобожден из тюрьмы и выслан в Польшу архиепископ Ян Цепляк. В 1925-1926 годах досрочно или же по отбытии трехгодичного срока заключения были освобождены и другие католические священники - все, кроме о. Леонида. Однако помощь томящемуся в неволе экзарху все-таки пришла. В России участие в его судьбе проявила супруга писателя Максима Горького, Екатерина Павловна Пешкова, неоднократно ходатайствовавшая в то время от имени Красного Креста об облегчении участи политических заключенных и ссыльных. Благодаря ее ручательству 26 апреля 1926 года ГПУ освободило отца Леонида из заключения, но при условии не селиться в шести крупных российских городах и не заниматься «пропагандой». «Вся возможна суть у Бога, - писал вскоре после выхода на волю экзарх, -выпустили наконец и меня... выпустили, конечно, со скрежетом зубов»9.

Краткий миг свободы и новый арест

Обретя, как он сам говорил, эту «мнимую свободу», о. Леонид решил поселиться в старинном русском городе Калуге. Во-первых, там была католическая церковь, а во-вторых, экзарх знал ее настоятеля - литовца о. Иоанна Павловича, с которым он познакомился еще во время судебного процесса. Отец. И. Павлович несколько раз навещал отца Леонида в тюрьме; тогда-то и завязалась между ними дружба, укрепленная общностью взглядов на церковную деятельность в России. Тихое и плодотворное время, которое провел экзарх в Калуге, оказалось лишь кратким затишьем перед бурей. В июне того же 1926 года старый знакомый о. Леонида еще по Петербургу, а ныне Могилевский декан о. Иосиф Белоголовый, узнав о его освобождении, пригласил экзарха приехать в этот белорусский город. Перед тем о. Леонид уже дважды побывал в Могилеве по приглашению о. И. Белоголового - в июне и в ноябре 1922 года. Тогда появление экзарха и его пастырская деятельность в этом когда-то крупнейшем центре Брестской унии привели к значительному оживлению угасавшей жизни греко-католических общин. И новая поездка о. Леонида в Могилев была продиктована прежде всего пастырскими соображениями. Однако ОГПУ имело на это совершенно иную точку зрения. По логике бдительных органов, поездка в Могилев имела своей целью распространение той самой «пропаганды», отказа от которой потребовали от экзарха при освобождении. В результате 10 июля 1926 года экзарх был вновь арестован, а 26 июля та же участь постигла и его друга -о. И. Белоголового. Вскоре о. Леонида Федорова доставили в Москву и поместили в печально знаменитую Лубянскую тюрьму. 18 сентября постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ экзарх был приговорен к трем годам концлагеря, а 22 ноября того же года Могилевским ОГПУ на пять лет концлагеря был осужден декан И. Белоголовый. О том, что думал о. Леонид в то время о своей дальнейшей судьбе, мы не имеем никаких иных свидетельств, кроме одной краткой записи начала 1926 года: «Придется упражняться в похвальной добродетели терпения, такого же каторжного, тупого и невыносимого, как тот наш российский кошмар, в котором мы мучаемся за грехи наши и наших отцов»10. Теперь исповеднические пути экзарха вели его через этот «российский кошмар» на Соловки.

Соловецкая Голгофа

После варварского разграбления монастырских сокровищниц и физического истребления части монахов в стенах бывшей Соловецкой обители разместился один из первых советских концлагерей с устрашающе-нелепым названием СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения). Среди соловецких узников нового режима сложилась такая поговорка: «Соловки - это Советский Союз в миниатюре; и наоборот, Советский Союз - это большой Соловецкий лагерь». По разным подсчетам, за двадцать лет существования этого лагеря в нем было умерщвлено от нескольких сот тысяч до миллиона человек. Из духовенства первыми попали на «гостеприимные» Соловки православные, а в 1924 году пробил час католиков. После процессов 1923-1924 годов сюда были отправлены настоятель московского восточно-католического прихода о. Николай Александров, бывший редактор русского католического журнала «Слово Истины» Владимир Балашов и три монахини московской доминиканской общины. В то сравнительно либеральное для лагерной жизни время соловецкие узники могли организовывать некоторые формы культурной и даже религиозной жизни. Лагерная администрация разрешила русским католикам совершать богослужения по воскресеньям и большим праздникам. Для этих целей была выбрана Германовская часовня, находившаяся у самого берега моря, в 2,5 километрах от Соловецкого кремля. Экзарх прибыл на Соловки 26 октября 1926 года. В лагере медицинская комиссия признала отца Леонида неспособным к физическим работам, и поэтому на него были возложены обязанности сторожа и дворника. И, хотя лагерная служба отнимала у него много времени и днем, и ночью, все же он уделял долгие часы размышлениям и даже писанию богословских работ и посланий на волю. Конечно же, все его произведения попадали в руки лагерной администрации, поэтому друзья в шутку прозвали экзарха «писателем ГПУ». В лагере экзарх использовал всякую возможность для того, чтобы вдохнуть искру христианской жизни в сердца своих собратьев. Он не только проповедовал на богослужениях, тайно исповедовал монахинь и мирян, но и постоянно выступал с разнообразными докладами на «домашних» католических собраниях, порой разрешая острые и запутанные споры. Неугасимый темперамент проповедника и миссионера и в лагере давал ему новые силы в том деле, которому он посвятил всю свою жизнь, - в достижении взаимопонимания между католиками и православными. В то время на Соловках находилось больше сотни православных священников и двадцать епископов. Среди последних были такие выдающиеся личности, как архиепископ Петр (Зверев), архиепископ Иларион (Троицкий) и епископ Мануил (Лемешевский). Вскоре православное духовенство по достоинству оценило экзарха и установило с ним самые дружеские отношения. Самые драгоценные свидетельства о встречах с экзархом на Соловках нам оставила Ю. Н. Данзас, которая провела в этом лагере три года - с сентября 1928 по сентябрь 1931 года. По состоянию здоровья Юлию Николаевну назначили счетоводом и библиотекарем при одном весьма своеобразном учреждении, называвшемся «Музей Соловецкого общества краеведения». Этот музей должен был служить пропагандистским целям, а поскольку он размещался в бывшей Благовещенской церкви Соловецкого монастыря, в нем была устроена и антирелигиозная секция. Почти никаких ценных вещей в этом музее не сохранилось, они были уже давно расхищены активистами антирелигиозной кампании, и на фоне незатейливой монашеской утвари выделялась главная ценность - большой серый камень с вырезанной на нем надписью: «Сей камень служил изголовьем св. игумена Филиппа»11.

В этот музей, а вернее, в оскверненную Благовещенскую церковь, и пришел в январе 1929 года на встречу с Ю. Н. Данзас о. Л. Федоров. Он предстал перед своей сподвижницей совершенно изможденным физически человеком, и было очевидно, что душевное его состояние также очень тяжелое. Говоря о пройденном пути и о годах их совместной работы в Петрограде, экзарх не стал скрывать своих внутренних терзаний и с сокрушением каялся в своем личном недостоинстве: «Я не сумел выполнить возложенной на меня миссии. На моих трудах не было благословения, и, следовательно, я не сумел его заслужить». Несмотря на все разумные доводы Юлии Николаевны, о. Леонид по-прежнему продолжал винить во всех просчетах и неудачах лишь самого себя. Опершись об оскверненный престол церкви, он не мог сдержать слез: «Да ведь виноват все-таки я. Ответственность лежала на мне, а не на ком-либо другом. Мои молитвы были неугодны Богу...». Желая как-то успокоить душевные муки экзарха, Юлия Николаевна достала хранившуюся в этом музее святыню - холщевые ризы митрополита Филиппа Колычева, и, положив их на колени отца Леонида, сказала: «Ведь и он, надо думать, считал себя в чем-то виновным. В Отрочем монастыре, перед смертью, он, наверное, все припоминал, что упустил что-то, не доделал что-то, и, может быть, плакал о том, что усилия его и молитвы не доходили до Бога. А ведь именно он был одним из тех камней, на которых держится доныне русское христианство. Отец Леонид, -продолжала она, - мне ли вам указывать, что ваши страдания - венец нашего подвига и залог нашего будущего?». После этих слов экзарх успокоился и стал целовать ризу прославленного мученика Русской Церкви. Когда о. Леонид заговорил вновь, его слова уже не были безысходными стенаниями, в них содержались самые сокровенные внутренние откровения о смысле существования Церкви в мире, о тайне Мистического Тела Христа и о судьбах России на путях Божественного Промысла. Говоря о русском мессианизме, ставшем для многих поводом для национальной гордыни, о. Леонид произнес такие слова: «Мало еще кто понял, что мессианизм в России - именно в ее страдании. Поэтому вся история Русской Церкви сложилась так странно, так нелепо, что тут имеется какая-то тайна искупления. Может быть, вклад Русской Церкви в сокровища Церкви Вселенской и заключается именно в том, что она только через страдание, а не через победы, показывает нам свою принадлежность к Мистическому Телу Христову. Для нас "победа, победившая мир", - это крест, вознесенный над миром не для поклонения ему, а для распятия на нем...». «После этого, - свидетельствует Ю.Н. Данзас, -о. Леонид стал говорить спокойно, но с каким-то внутренним горением: "Конечно, это распятие надо понимать не только в смысле физических страданий, но гораздо глубже: в нравственных страданиях и даже в мучительных сомнениях"»12. Затаив дыхание, внимала Юлия Николаевна излиянию этих сокровенных слов. Перед ней раскрывался истинный облик «внутреннего человека», сформировавшийся за многие годы в душе экзарха, тот облик, который через тяжелые внешние испытания и мучительную «духовную брань» пришел к подлинному преображению в свете Христовом. Это был кульминационный момент всей жизни отца Леонида, венец его пути, начавшегося с идеалистических мечтаний юности и с тяготения к стоическому уходу от мира и завершившегося в этой подлинно христианской победе, явленной во внешнем поражении у подножия собственной Голгофы.

Эта встреча относится к началу 1929 года, то есть к тому времени, когда лагерный режим ожесточился до крайности и католическому духовенству пришлось в буквальном смысле слова «уйти в катакомбы». 19 января в камерах католических священников был произведен тщательный обыск. Через 10 дней после обыска епископ Болеслав Слоскан был отправлен на дальний остров Анзер, в глухое месте, называемое «командировка Троицкая». А 9 июня того же года вслед за епископом туда были отправлены и все католические священники. Но и там, в совершенно невероятных условиях, под постоянной угрозой внезапных обысков, они продолжали возносить бескровную Жертву. Отец. Л. Федоров на Анзер попал не сразу. После Пасхи 1929 года несколько католических священников, включая экзарха, были переведены в страшную 137 роту. Во время пребывания в этой роте о. Леонид заболел и был помещен в лагерную больницу. К своим собратьям на «командировке Троицкая» экзарх присоединился только в июле, когда их быт в этом забытом Богом месте несколько обустроился. И здесь о. Леонид оставался верен себе, не прекращая своих литературно-богословских трудов. Однако не изменили себе и те, кто при обысках отбирал у него все написанное.

Последние годы жизни

10 августа 1929 года закончился срок трехлетнего заключения экзарха на Соловках, и его отправили в ссылку - сначала в карельский город Кемь, находящийся на берегу Белого моря, а затем в небольшую деревушку недалеко от реки Пинега. В начале 1931 года экзарх был вновь арестован и доставлен в Архангельскую тюрьму. В тюрьме он содержался около шести месяцев в ужасающих условиях - на голой кровати, даже без подушки и одеяла. Осенью того же года о. Л. Федоров был выпущен на волю, после того как московское начальство несколько остудило прыть местного ГПУ, объяснив, что даже у ссыльных могут быть некоторые права. После выхода из Архангельской тюрьмы о. Леонида ожидала новая трехлетняя ссылка, на этот раз в город Котлас, расположенный на реке Северная Двина в 812 км к юго-западу от Архангельска. В Котлас он прибыл 29 апреля 1932 года и вскоре поселился в небольшой деревушке Губино, в 15 км от города. Как и ранее в пинежской ссылке, так и на новом месте он старался регулярно совершать литургию. Заручившись поддержкой одной католички, бывшей сестрой милосердия в больнице и в пересыльных бараках, о. Леонид использовал всякую возможность, чтобы проникать в эти труднодоступные места и приносить Св. Дары ссыльным и заключенным католикам. Благодаря новому заступничеству Екатерины Пешковой, о. Л. Федоров был освобожден в ноябре 1933 года с запретом проживать в 12 крупных городах. Своим новым местом жительства о. Леонид выбрал Вятку. Он прибыл туда в первых числах января 1934 года и, по-видимому через своих знакомых, устроился в доме заведующего железнодорожным складом Андрея Семеновича Калинина. Этому человеку и его семье было суждено стать свидетелями последних месяцев жизни экзарха. Тихо и размеренно текла жизнь экзарха в этом доме, однако его силы были уже на исходе. В феврале у о. Леонида начался сильный кашель, но он уверял своих хозяев и посещавшего его доктора, что вскоре ему станет легче. Перелом в течении болезни наступил в начале марта 1935 года, буквально за три дня до кончины. Жизненные силы стремительно покидали о. Леонида. 6 марта около 5 часов вечера его в последний раз осмотрел врач. По своему обыкновению, о. Леонид ни на что не жаловался, однако врач быстро понял, что его состояние безнадежно. Видимо, желая просто по-человечески подбодрить умирающего, медик оставил ему рецепты и направление на анализы, однако перед уходом предупредил жену Калинина, что долго больной не протянет. На другой день, 7 марта, около 11 часов утра экзарх тихо скончался. 10 марта, в воскресенье, после того как были выполнены все необходимые в таких случаях формальности, в 8 часов вечера, когда уже стало темнеть, семья Калининых похоронила тело отца Леонида Федорова.

Необходимо упомянуть об одном удивительном событии, о котором свидетельствуют разные источники. В один из дней с 7 по 10 марта, когда тело отца Леонида оставалось в доме Калининых, дети забыли закрыть дверь на улицу. Неожиданно в нее влетел голубь и, сделав три круга над телом покойного, вновь вылетел через ту же приоткрытую дверь. Те, кто находился в тот момент в доме Калининых и молился у тела экзарха, восприняли это событие как чудо. Впоследствии специальное сообщение об этом необычном эпизоде было переслано через католического епископа в Москве Пи-Эжена Неве в Рим.

Вся жизнь Леонида Федорова - это драматический диалог между Востоком и Западом, диалог, который непрестанно шел в его сердце и в его разуме и который воплощался во всех его делах. Время внесло жесткую правку во многие его замыслы, оставив нетронутой самую суть его призвания и сохранив для нас многие плоды его мудрости, его удивительной способности различать общность духовных богатств Востока и Запада и его мужества идти навстречу надежде, преодолевая груз истории.

Источник: «Новая Европа, 15'2002»