На это немедленно последовал ответ Хомякова. В нем он признает отсутствие ревности на Востоке в деле проповеди среди язычников, но этим и ограничивается. Что касается Запада, то Хомяков говорит, что там достаточно осведомлены о восточных святоотческих писаниях, но что вся помеха к соединению лежит в западной гордости и презрении к Востоку, исторической и религиозной роли которого не хотят знать. В конце письма вновь проявляется его скептическое отношение к соединению англиканской и русской церквей, так как Запад, по его мнению, никогда смиренно не сознает своей вины перед Востоком. На Западе все романизовано, даже протестантство, а романизм — это воплощение гордости.
Обменявшись этими письмами, оба любителя богословия в течение целого года не писали друг другу, и Пальмер использовал это время, чтобы написать книгу: «A Harmony of Anglican Doctrine with the Church of East» («Созвучие англиканского учения с учением восточной церкви»). Посвящена она шотландскому духовенству и мирянам. Церковь в Шотландии сохранила большую независимость от светской власти, чем англиканская церковь, и в летописях ее сохранилось воспоминание о переговорах шотландского епископа Арчибальда Кэмпбелла с восточным духовенством в последние годы царствования Петра Великого. К несчастию, смерть императора положила конец этим переговорам. Первый том названного выше сочинения представляет собою перевод пространного русского катехизиса.
Во второй части собраны свидетельства пятидесяти двух англиканских епископов в пользу пальмеровского тезиса. В предисловии он излагает свой взгляд на Рим, предвидит в будущем возможность сговориться с западными богословами, но в данное время заботится лишь о том как бы найти сильно обоснованные доводы против несоразмерных требований папства. Шотландские епископы высказались против возобновления переговоров с Россией все, кроме Патриция Торри, который вместе со своим парижским соотечественником объявил, что он будет поддерживать Пальмера.
Неутомимый англиканин через Хомякова разослал несколько экземпляров своего сочинения своим русским друзьям, и, благодаря этому, переписка с знаменитым славянофилом возобновилась. Хомяков настаивал все на той же мысли, что протестантство законное дитя романизма, так как папизм есть гордость одного лица, присвоившего себе право все решать, а протестантство это та же гордость, сделавшаяся достоянием толпы. Летом 1847 года Хомяков даже съездил к своему другу в Оксфорд, но, к сожалению, не осталось следа от их долженствующих быть весьма интересными бесед.
Последующая их переписка показывает в отношении Хомякова все увеличивающуюся ревность к единению, а у Пальмера, наоборот, — обнаруживаются назревающие сомнения относительно самой сущности англиканизма.
В 1849 году он напечатал свое «Воззвание к шотландским епископам» [5], в котором оправдывает свое осуждение XXXIX артикулов перед русским синодом в 1843 году. Пять или шесть поместных шотландских синодов высказались тогда за возобновление переговоров с Россией, но епископы сурово молчали, и «Воззвание» осталось гласом вопиющего в пустыне.
Незыблемость восточной церкви, в противоположность мятущейся англиканской церкви, восхищает Пальмера. В 1847 году он написал диссертацию о Filioque (Исхождение Св. Духа), в которой объявляет себя врагом этого «испано-романского новшества», но при том оговаривается, что хотя он признает православное учение согласным с восточными святоотеческими писаниями, но не считает этот факт еще доказательством, чтобы оно было учением всей Вселенской Церкви. Он решил, что ему нужно изучить римское богословие так же, как он изучил греческое, но «я не думаю — прибавляет он — что могут измениться мои воззрения, с каждым днем во мне укрепляющиеся». В то время Пальмер, по-видимому, уже не сомневался в превосходстве православия над англиканизмом. В его уме созревало желание ознакомиться со всем Востоком, проложить для своих соотечественников тропу к соединению с ним и узнать доподлинно, что требовалось по обще-восточному учению для принятия инославного в лоно восточной церкви.
Наделавшее столько шума в англиканской церкви назначение английским правительством известного материалиста Хэмпдена на епископскую кафедру и оправдание Горхэма тем же правительством, вопреки осуждению его англиканским епископатом, только утвердили в Пальмере скорбную уверенность, что в дорогой его сердцу церкви «не было духовной жизни». Радости же Хомякова не было предела; наконец-то не будет больше речи об установлении единения (унии) с восточной церковью, а только об обращении в ее единство. Он написал Пальмеру ряд горячих писем, полных увещаний и вполне обнаруживающих, насколько было близко его сердцу обращение в православие Пальмера. Радовался и Филарет, которого извещали о ходе исканий Пальмера. В письмах своих к Муравьеву он выказывал великое уважение к англиканину.
«Благодарю Вас, Милостивый Государь, Андрей Николаевич, за сообщение письма Пальмера. Оно много меня утешило. Видите, как учение ІІравославной Церкви выдерживает исследование, только бы исследование было беспристрастно. Бог благословит сего искреннего любителя Богом откровенной Истины» [6].
В конце 1849 г. Пальмер начал свои поездки на Восток. Он побывал в Афинах, где ему перевели на греческий язык важнейшие документы, касающиеся прений относительно интересующего его вопроса. Весной он ездил в Палестину, в Константинополь и провел три недели на Афоне. Весной 1851 г. мы находим его снова в Афинах, наблюдающим за переводом своих сочинений, и в августе он уже отправляется в Киев, Чернигов и в Святые Горы. Тогда же он знакомится с архиепископом Херсонским и митрополитом Киевским. В октябре он вернулся в Константинополь, дабы повидать Его Блаженство Патриарха Анфима, которому он перед этим послал две памятные записки, в которых просил принять его в лоно церкви без повторного крещения, или же с крещением sub conditione, во-первых, так как он не желает быть в противоречии с русской церковью, не принуждающей к вторичному крещению, а во-вторых, из боязни, что за ним не последуют его соотечественники, если с ними поступят как с еретиками или язычниками.
По этому поводу возникали между русской церковью и константинопольской надолго затянувшиеся прения. 8-го октября 1851 г. Константинопольский Патриарх Анфим послал Пальмеру безусловный отказ его принять. Он заявил на заседании своего Синода, что крещение одно, а буде русские признают какое-либо другое крещение, то мы-то отметаем и не признаем его. Наша церковь признает «едино крещение» без умаления, прибавления или изменения.
Привыкший к разочарованиям Пальмер не был очень встревожен, но в России вопрос представился иначе. Возникло опасение, чтобы это разногласие в учении двух национальных церквей не отвратило от восточной, будто бы единой церкви, инославного христианина, ищущего единого и истинного православия. Рану эту обнажил пришелец англичанин. Большинство русских богословов защитились заявлением, что действительность таинства не зависит де от догмата. Но не так мыслил Филарет, о чем свидетельствует письмо его к A. H. Муравьеву.
«…Меня опечалило письмо честнейшего диакона Пальмера. В суждениях Восточных о крещении сеются семена раскола. Есть ли крещенные обливательно, по Константинопольскому мнению, суть не крещенные: то каким образом «экономия снисхождения» может сделать их крещенными, не совершая над ними крещения? Есть ли Греческая Церковь возлагает на Российскую ответственность в признании крещенными тех, которых Греческая признает некрещенными: то Греческая Российскую признает погрешающею в деле очень важном и, следственно, церковного единства нет. Что первая не считает себя обязанною рассматривать действия сей, это тоже не единство, а отчуждение. При единстве и общении веры и любви, одна частная Церковь должна охранять другую в правильности и чистоте действования, и особенно старейшая. Есть ли бы не достоверный свидетель, трудно было бы поверить, что ученый Икономос почитает «западное крещенье и действительным, и недействительным, смотря по тому, есть ли воля Церкви, чтобы обливанец был крещенным или некрещеным? Разве сила крещения не в имени Святыя Троицы, и не в таинственной благодати, данной сему действию установителем Христом Богом? Разве воля человеческая, хотя бы это была воля Церкви, может крещение сделать простым омовением, или простое омовение крещением? Желаю и я с Пальмером знать, что напишет Вам блаженнейший Патриарх Константинопольский?»
Ясный ум Пальмера не удовлетворялся туманными умозаключениями русских богословов. В нем возникали сомнения, не на шутку встревожившие Хомякова, так сильно надеявшегося на очарование Востоком англиканина. Хомяков сделал все от него зависящее, чтобы изгладить тяжелое впечатление, произведенное на Пальмера разногласием греческого Синода с Петербургским в таком важном вопросе. Ему хотелось заручиться содействием русского духовенства. Он обратился к казанскому епископу, преосвященному Григорию, члену Синода и будущему Петербургскому митрополиту; он пишет ему, делая интересную характеристику Пальмера: «В бытность мою в Англии понял я всю важность значения этого человека. Я узнал от его же товарищей в Оксфорде и от учителей Богословия и других членов Кембриджского университета, что его несколько лет считали как бы сумасшедшим, именно за его постоянное стремление к Православию; но что неутомимая ревность, разумная деятельность и жизнь, посвященная единственно служению истине и Богу, победили все предубеждения и внушили всем глубокое к нему почтение, а многим сердечное сочувствие». Хомяков желал, чтобы преосв. Григорий ободрил Пальмера письмом, так как очень важно не упустить случая обратит в православие Англию. По его мнению, время не терпит, а римская опасность все возрастает, а в доказательство верности своих слов об угрожающей опасности, он прилагает к своему письму письмо одного англичанина к Пальмеру, в котором пишущий его напоминает, насколько были тожественны их мечты о соединении церквей, и заключает из упорства восточной церкви в нежелании открыть свои двери столь ревностному просителю, что эти двери не могут принадлежать Церкви Христовой. «Не удовлетворены ею ни мой ум, ни мое сердце, говорит он, и я на днях присоединюсь к Римской Церкви».
В 1853 году умер отец Пальмера и так как ничто больше его не останавливало, то Пальмер предпринял обещанное Хомякову путешествие на Восток; он уехал в Каир как для поправления расшатанного здоровья, так и в надежде найти в Египте старинные рукописи, нужные ему для изучения церковной истории. Из Каира он предпринял паломничество в Иерусалим, где познакомился с известным богословом и археологом Порфирием Успенским. В своих записках Успенский так характеризует Пальмера: «В 1841 г. в марте и в 1843 г. я видел несколько раз Пальмера и беседовал с ним по-латыни в доме Т. Б. Потемкиной. Он умен, скромен, благочестив. Наружность его приятна. Он имеет ревность не по разуму» [7]. Дальше он говорит о нем: «Каждый вечер, в минуты нашей прогулки по монастырской террасе, я уговаривал его принять православие и каждый раз слышал от него один ответ: «Я уважаю вашу древнюю церковь, но не могу быть членом ее, потому что она стоит под гнетом царской власти и потому, что не распространяется вне пределов вашей империи. А это значит, что в ней нет преизбытка благодати Божией». Напрасно я говорил ему, что наша церковь ежегодно приобретает тысячи новых чад среди иноверцев и язычников в нашем отечестве и что придет время, когда она распространится в Средней Азии, Китае и быть может в Японии. Он все твердил одно и то же. Наконец я отступился от него».
В 1854 г. Пальмер напечатал в Афинах 2-ую серию своих «Диссертаций» и осенью отправился в Среднюю Азию [8], желая побывать в Смирне и Филадельфе. Его влекло туда необыкновенное беспристрастие ума и та честность, с которою он предавался научному исследованию восточного православия. Нам неизвестно, как его приняли в Смирне, но в Филадельфе епископ запретил вход в собор еретику. Это отношение иерарха восточной церкви к человеку, заведомо ищущему истинного кафолического православия, усилило в Палъмере убеждение в отсутствии на Востоке апостольского рвения о спасении душ. Об этом печальном эпизоде говорится и в письмах A. H. Муравьева: «Случилось, что епископ этого маленького городка (т.-е. Филадельфа) был в отсутствии в то время, когда Пальмер посетил его убогую церковь и в ней молился. Когда же по возвращении сказали епископу; что какой-то английский дьякон молился в его церкви, добрый старец страшно разгневался на своих клириков за то, что позволили еретику взойти в храм Божий, вопреки канонам, запрещающим общение молитв с иноверными. Однако сия пастырская ревность не только не озлобила, но даже очень понравилась Пальмеру...
После этой неудавшейся попытки, Пальмер оставил наконец Восток и простился со всякой мыслью о возможности соединения с его церковью» [9].
Мучительный процесс искания этим закончился для Пальмера; он простился с Востоком и через Корфу уехал в Рим. Письма Пальмера к Хомякову во время этого путешествия потеряны, но по ответам Хомякова видно, как беспокойство о нем росло в душе знаменитого славянофила, для которого наш англиканин был единственным иноплеменником, заслужившим его любовь. Хомяков пишет ему: «Не приписывайте, любезный сэр, лишнего значения второстепенным фактам и не отвращайте глаз ваших от явного отщепенства Латинского Запада, единой истинной язвы человечества, что мною кажется доказано в моем исследовании» [10]. Но напрасно старался Хомяков. В конце 1854 г. Пальмер прибыл в Рим, где он решил ближе ознакомиться с «единой истинной язвой» и где он увидал, что она далеко не неизлечима. С первых дней своего приезда в вечный город Пальмер, во всеоружии пятнадцатилетнего изучения по восточным источникам вопроса об исхождении Святого Духа (Filioque), решился выступить в диспут с иезуитами отцами Пассалья и Перроне. Он был так любезно принят ими, что немедленно насторожился для ограждения себя от традиционных иезуитских чар.
Ожидалась нескончаемая полемика, а затем вероятный с ними разрыв, но благодать сторожила «искреннего любителя истины». Он встретил своего земляка и единомышленника по чаянию соединения церквей, который сам только что присоединился к Вселенской Церкви. Последний посоветовал ему не ограничиваться прениями, а уединиться и предаться молитве и размышлению, что Пальмер и сделал. Он провел несколько дней в тиши, уединении и умной и горячей устной молитве и благодать совершила чудо там, где оказались бессильными ученые прения и богословская наука.
Пелена с его глаз спала и 28 февраля 1855 г. он присоединился к истинной Церкви, которую он столько лет и безуспешно искал на Востоке.
Некоторых людей удивило, что Пальмер почти сейчас же после приезда в Рим присоединился к той церкви, которую он с тех пор стал называть Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церковью, а тем, которые ограничиваются причинами естественного порядка, сам Пальмер позаботился дать обстоятельные разъяснения. Он разослал 7-го марта1855 года своим многочисленным друзьям свое исповедание веры — дабы, говорит он, предупредить возможное распространение неточных сведений о его обращении. Это исповедание было написано по-латыни и по-английски.
Русский перевод, помещенный в «Русском Архиве», сделан с латинского текста и потому не полон. [11] В английском подлиннике говорится, что в глубине сердца он желал присоединения к Риму даже тогда, когда он больше всего боролся против него, и что он даже страшился успеха в то время, когда ради любви к истине считал себя обязанным искать соединения с греческой церковью. Он повествует о всех препятствиях в прежних своих богословских исканиях и о том, как он собственными силами, на основании науки, не мог объяснить себе каждый догмат отдельно и как ему не удавалось не только найти определения, что такое Церковь, но даже выработать для самого себя ясного и удовлетворяющего представления о ней. В то же время страх умереть вне истины постоянно его угнетал, и вот он, наконец, понял, что вернее всего подчиняться первому среди епископов, то есть Римскому первосвященнику и присягнуть ему, обещая верить, как дитя и, несмотря на заключения собственного ума, всему, чему он учит. Так он и сделал, всецело полагаясь на милосердие Всемогущего Бога. В своем «Исповедании» Пальмер признает, что разум человеческий несамодовлеющ и что он должен прибегать к авторитету тех, кому дано право учительства. В письме к графу Алексею Толстому Пальмер говорит, что о. Пассалья «совершенно неожиданно сообщил мне нечто, облегчившее мое обращение а именно, что, сохраняя мои, скорее греческие, нежели латинские, убеждения относительно некоторых важных спорных вопросов, я тем не менее могу быть принят в лоно католичества, если соглашусь не утверждать ничего противного общеизвестным догматам Римской Церкви. Таким образом я последовал его совету, не находя достаточным и справедливым проводить всю свою жизнь в размышлениях и изучении основ различных церквей и не принадлежать перед лицом Божиим ни к одной из них. Что касается великого богословского вопроса, разделяющего Восточную и Римскую Церкви, то если бы я считал себя в праве навязывать другим свои собственные мнения, то я по-прежнему поддерживал бы греческое богословие, как самое древнее и удовлетворительное. Однако, на основании общих размышлений, я глубоко убежден, что должен существовать способ согласования двух догматов, находящихся в кажущемся противоречии. Хотя я не смею думать, что уже нашел нужное решение, но я ничего больше не желал бы, как провести остаток моих дней в изучении этого вопроса. Если Господу угодно будет явить мне милость и позволить мне послужить орудием к приближению этого соединения, то я со слезами радости и благодарности скажу: «ныне отпущаеши».