Познавать христианский Восток как опыт веры

5. "... при исследовании истин Откровения на Востоке и на Западе применяются различные методы и подходы к познанию и исповеданию Божественных тайн. Поэтому неудивительно, что некоторые стороны откровенной тайны были более соответственно восприняты и изложены в лучшем свете одним чем другим, так, что различные богословские формулы следует нередко назвать скорее дополняющими одни другие, чем противоположными". (10) Неся в сердце упомянутые мною вопрошания, чаяния и опыт, я мысленно обращаюсь к христианскому наследию Востока. Я не намерен ни описывать его, ни истолковывать: я готов выслушивать Церкви Востока, остающиеся живыми толковательницами традиционного сокровища, хранимого ими. При созерцании его моему взору открываются элементы особо важные для более полного и цельного понимания христианского опыта и, следовательно, для предложения более полного христианского ответа на чаяния мужчин и женщин наших дней. По сравнению с любой другой культурой, христианский Восток, будучи колыбелью рождавшейся Церкви, действительно исполняет уникальную и привилегированную роль. В восточной христианской традиции выработался способ восприятия, усвоения и переживания веры в Господа Иисуса. В этом смысле она чрезвычайно близка христианской традиции Запада, которая возникает из той же самой веры и питается ею. И тем не менее она отличается от нее законным и удивительным образом, поскольку восточный христианин обладает свойственным ему чувствованием и пониманием, а следовательно, и особым, своеобразным переживанием своих отношений со Спасителем. С уважением и благоговением я желаю здесь подойти к вопросу богопочитания, проявляемого в этих Церквах, а не выделять ту или иную специфическую богословскую проблему из тех, которые возникли во время многовекового полемического противостояния между Западом и Востоком. С самого своего возникновения христианский Восток являет себя способным, во всем многообразии своего содержания, воспринять характерные черты любой отдельной культуры при величайшем уважении к каждой общине. С глубоким умилением мы можем только благодарить Господа за то чудное разнообразие, с которым Он соизволил составить из различных частиц столь бога тую и сложную мозаику.

6. Имеются некоторые общие черты духовной и богословской традиции у разных Церквей Востока, в которых обнаруживается особая чувствительность по отношению к формам, какие приняла проповедь Евангелия на западных землях. Второй Ватиканский Собор суммирует их следующим образом: "Всем известно также, с какой любовью восточные христиане совершают литургические священнодействия, в особенности Святую Евхаристию, источник жизни Церкви и залог будущей славы, благодаря чему верные, в единении с епископом, находят доступ к Богу Отцу через Сына Его, Слово Воплощенное, страдавшее и прославленное в излиянии Духа Святого, входя в общение с Пресвятой Троицей и становясь 'причастниками Божественного естества' (2 Пт. 1, 4)". (11) В этих чертах вырисовывается видение восточного христианина, цель которого со участие в божественной природе через сопри частность тайне Пресвятой Троицы. Здесь характеризуется "монархия", присущая Отцу, и понятие спасения, согласно домостроительству, изложенному восточным богословием после св. Иринея Лионского и распространившемуся у Отцов Каппадокийцев. (12) Соучастие в жизни Пресвятой Троицы осуществляется в богослужении и особым образом в Святой Евхаристии, тайне общения с прославленным Телом Христовым, семенем бессмертия. (13) В обожении и, главным образом, в святых Таинствах, восточное богословие приписывает совершенно особую роль Духу Святому: силою Духа, обитающего в человеке , обожение начинается уже на земле, тварь преображается, и раскрывается Царство Божие. Учение Отцов Каппадокийцев об обожении вошло в традицию всех восточных Церквей и является частью их общего наследия. Это можно подытожить мыслью, уже выраженной св. Иринеем в конце II столетия: Бог вочеловечился, дабы человек обожился. (14) Это богословие обожения остается одним из особо ценных приобретений в восточной христианской мысли. (15) На этом пути обожения нас предваряют те, кто через Благодать и усилия в праведной жизни "уподобились" Христу, то есть мученики и святые. (16) И среди них совершенно особое место занимает Пресвятая Дева Мария, от Которой произросла "отрасль от корня Иессеева" (Ис. 11, 1). Это не только образ ожидающей нас Матери, но также образ Пречистой, Которая, будучи осуществлением множества ветхозаветных прообразов, являет Собою икону Церкви, символ и предварение преображенного благодатью человечества, пример и надежное упование для тех, кто направляет свои стопы к небесному Иерусалиму. (17) При всем том, что Восток особо подчеркивает троический реализм и его включенность в сакраментальную жизнь, он связывает веру в единство Божественной природы с непознаваемостью Божественной сущности. Восточные Отцы всегда утверждают, что не возможно познать то, что есть Бог, но можно лишь познать то, что Он есть, поскольку Он открыл Себя в истории спасения как Отец, Сын и Дух Святой. (18) Это сознание неизреченной Божествен ной реальности отражается в богослужении, где чувство тайны сильнейшим образом воспринимается всеми верующими христианского Востока. "На Востоке имеются также сокровища духовных преданий, нашедшие свое выражение особенно в иночестве. Ибо там со славных времен Святых Отцов процветала иноческая духовность, затем распространившаяся на Западе, которая стала своего рода источником латинских религиозных учреждений и сообщала им новую и постоянную силу. По этому настоятельно рекомендуется католикам чаще приступать к этим духовным со кровищам Восточных Отцов, которые влекут всего человека к созерцанию Божественных тайн". (19)

Евангелие, Церкви и культуры

7. Я и раньше обращал внимание на то, что одна из главных великих ценностей, особо переживаемых на христианском Востоке, заключается в особом внимании к народам и их культурам, дабы Слово Божие и Его прославление могли звучать на любом языке. На этой теме я останавливался в Энциклике Апостолы славян, где подчеркивается, что Кирилл и Мефодий "стремились во всем быть подобными тем, кому сделали доступным Евангелие; они хотели стать частью этих народов и разделить во всем их участь"; (20) "речь шла о новом методе катехизации". (21) Поступая так, они выразили весьма распространенный на христианском Востоке подход: "воплощая Евангелие в особую культуру народов, которые они евангелизировали, святые Кирилл и Мефодий приобрели особенные заслуги в деле формирования и развития самой культуры или, вернее, многих культур". (22) Уважение и внимание к от дельным культурам сочетаются у них с усердной заботой о вселенском характере Церкви, к осуществлению которого они неутомимо стремились. Отношение этих двух солунских братьев дает представление о стиле, типично м в христианской древности для многих Церквей: Откровение возвещается адекватно и становится полностью понятным, поскольку Христос говорит языком разных народов, которые могут читать Священное Писание и совершать богослужение на своем языке, употребляя свойственные им выражения, то есть как бы возобновляя чудеса Пятидесятницы. В эпоху, когда все более фундаментальным признается право каждого народа на самовыражение, в соответствии с собственным культурным наследием и мышлением, опыт отдельных Церквей Востока представляется нам как пример успешной инкультурации. Этот пример учит нас тому, что если мы хотим избежать возникновения партикуляризма и крайнего национализма, то должны понять следующее: проповедь Евангелия должна быть глубоко укорененной в специфичности культур и одновременно открытой для соединения во вселенскости, где происходит обмен, ради общего обогащения.

Между памятью и ожиданием

8. Зачастую сегодня мы чувствуем себя пленниками настоящего, как если бы человек почувствовал, что он утратил ощущение принадлежности к истории, которая ему предшествует и за ним следует. В этих усилиях по обретению себя между прошлым и будущим, с душою, преисполненной благодарности за полученные и за ожидаемые благодеяния, Церкви Востока в особенности выделяют значение преемственности, носящей названия Предания и эсхатологического ожидания. Предание - это наследие Церкви Христовой, живая память о Воскресшем, встреченном и засвидетельствованном Апостола ми, которые передали своим преемникам эту живую память, непрерывно гарантируемую апостольской преемственностью через возложение рук, вплоть до епископов наших дней. Оно состоит из исторического и культурного наследия каждой Церкви, созданного свидетельством мучеников, отцов Церкви и святых, равно как и живой верою всех христиан на протяжении веков вплоть до наших дней. Речь идет не о неизменном повторении формул, но о наследии, сохраняющем изначальное живое керигматическое ядро. Именно Предание, гарантируя определенность и преемственность, избавляет Церковь от опасности лишь собирать меняющиеся мнения. Когда обычаи и традиции, свойственные каждой Церкви, начинают восприниматься как нечто неизменное, возникает опасность лишить Предание того характера живой реальности, которая возрастает и развивается и которой Дух споспешествует именно затем, чтобы оно говорило людям всех времен. И подобно тому, как Священное Писание "растет" вместе с тем, кто его читает, (23) так и любая другая часть живого наследия Церкви возрастает с пониманием верующих и обогащается новыми вкладами, привносимыми в духе верности и преемственности. (24) Только религиозное усвоение, в послушании веры, того, что Церковь именует "Преданием", позволит ему воплощаться в различных историко-культурных ситуациях и условиях. (25) Предание отнюдь не является только ностальгией о вещах и образах прошлого, или же сожалением об утраченных привилегиях, но оно есть живая память Невесты, сохраняемая вечно юной Любовью, которой она пре исполнена. Если Предание гарантирует нам непрерывную связь с прошлым, то эсхатологическое ожидание открывает будущее Божие. Каждая Церковь должна бороться против искушения абсолютизировать то, что она совершает и, следовательно, восхвалять саму себя или предаваться унынию. Но время при надлежит Богу, и все то, что свершается, ни когда не отождествляется с полнотою Царства, всегда являющегося безвозмездным да ром. Господь Иисус пришел, чтобы умереть за нас, и Он воскрес из мертвых, тогда как творение, спасенное в надежде, "стенает" еще в муках рождения (ср. Рим. 8, 22). Сам Господь вернется, чтобы "покорить вселенную" Отцу (ср. 1 Кор. 15, 28). Церковь призывает это возвращение, привилегированным свидетелем которого является монашествующий. Восток живым образом выражает реальность Предания и ожидания. Все его богослужения, в особенности, - это воспоминание о спасении и призывание возвращения Господа. И если Предание учит Церкви верности тому, что их породило, то эсхатологическое ожидание побуждает их быть тем, чем они еще не стали в полноте и чем Господь желает их соделать, а следовательно, побуждает искать все новые пути верности, преодолевая пессимизм, ибо все устремляется к надежде Божией, которая не постыжает. Мы должны показать людям красоту памяти, силу, исходящую от Духа и делающую нас свидетелями, ибо мы дети свидетелей; дать им возможность наслаждаться всем тем прекрасным, что Дух посеял в истории, показать, что именно Предание сохраняет все это, подавая надежду тем, кто даже не видя, что их усилия увенчались успехом, знает, что кто-то другой доведет их до конца; тогда человек будет чувствовать себя менее одиноким, менее замкнутым в тесном кругу собственного индивидуального делания.

Монашество, как образец жизни во святом Крещении

9. Теперь мне хотелось бы взглянуть на многообразную картину восточного христианства с особых высот, позволяющих выделить многие особенности, - с высот монашества. На Востоке монашество сохранило большое единство, не познав, как на Западе, образования множества видов апостольской жизни. Различные выражения монашеской жизни, от сугубо общежительного жития, как его понимали св. Пахомий или св. Василий, до более строгого отшельничества св. Антония или св. Макария Египетского, соответствуют, скорее, различным этапам духовного пути, чем выбору между разными образами жизни. Во всяком случае, они ссылаются на монашество как на таковое, в какой бы форме оно ни выражалось. Помимо того, монашество рассматривалось на Востоке не только как особый образ жизни, свойственный какой-то категории христиан, но, в частности, как отправной пункт для всех крещеных, в меру даров, предложенных Господом каждому, становясь своего рода эмблематическим синтезом христианства. Когда Бог полностью призывает, как в случае монашеской жизни, тогда человек может достичь больших высот - в той степени, в какой чувствительность, культура и духовность это позволяют. Это, в особенности, от носится к восточным Церквам, в которых монашество образует некий существенный опыт и где еще и сегодня продолжается его расцвет, как только был положен конец преследованиям и сердца смогли свободно воз выситься к небесам. Монастырь - это пророческое место, где само творение превращается в хвалу Богу, и заповедь милосердной любви, претворяемой в жизнь, становится идеалом человеческого сожительства и где человек ищет Бога без каких-либо ограничении и препятствии, становясь ориентиром для всех, неся их в сердце и помогая им в по исках Бога. Я хотел бы напомнить также о ярком свидетельстве монахинь христианского Востока. Их пример позволил дать высокую оценку особой роли женщины в Церкви, даже если для этого пришлось преодолевать умонастроение эпохи. Во времена преследований, охвативших все страны восточной Европы, когда многие мужские монастыри были насильственно закрыты, женское монашество сохраняло возженным светильник монашеской жизни. Харизма монахини с ее специфическими особенностями видимо отражает материнскую любовь Божию, на которую часто ссылается Священное Писание. Итак, я обращаю мой взор на монашество, чтобы выделить те ценности, которые, как мне представляется, очень важны сегодня для определения вклада, вносимого христианским Востоком на пути Церкви Христовой к Царству Божию. Не будучи свойственными исключительно монашескому опыту и наследию Востока, эти стороны часто приобретали там особый характер. С другой стороны, мы придаем значение не исключительности, а возможности взаимного обогащения в том, что единый Дух породил в единой Церкви Христовой. Монашество всегда было самой душой восточных Церквей: первые христианские монахи появились на Востоке, и монашеская жизнь была неот'емлемой частью восточного света, принесенного на Запад великими Отцами неразделенной Церкви. (26) Ярчайшие общие черты, которые об'единяют монашеский опыт Востока и Запада, соделывают из него чудесный мост братства, где пережитое единство расцветает гораздо сильней, чем оно может выразиться в диалоге между Церквами.

Между Словом и Святой Евхаристией

10. Монашество особым образом раскрывает то, что жизнь проходит между двумя вершинами: Словом Божиим и Св. Евхаристией. Это означает, что оно всегда, даже в своих отшельнических формах, представляет собой одновременно личный ответ на индивидуальный призыв и церковно-общинное явление. Слово Божие - это отправная точка для монаха, Слово, призывающее, приглашающее, обращенное лично - как это было с Апостолами. Когда Слово доходит до чело века, тогда возникает послушание, то есть слушание, меняющее жизнь. Каждый день монах питается хлебом Слова. Лишенный Его, он становится как бы мертвым, и ему нечего больше сообщить братьям, ибо Слово есть Христос, Которому монах призван быть сообразным. Даже когда он поет с братьями молитву, освящающую время, он продолжает питаться Словом Божиим. Богатейшая богослужебная гимнография, которой по справедливости гордятся все Церкви христианского Востока - ничто иное, как продолжение Слова прочитанного, понятого, усвоенного и, наконец, пропетого: эти песнопения, в большинстве своем прекрасно пересказывающие библейский текст, тщательно отобраны и отмечены личным опытом отдельных людей и общин. Пред бездной Божественного милосердия, монаху остается лишь провозглашать осознание собственной полной нищеты, сразу превращающейся в воззвание и вопль ликования о еще более обильном спасении, ибо на него невозможно было бы уповать в без дне своей нищеты. (27) Вот почему мольба о прощении и восхваление Бога составляют существенную часть богослужебной молитвы. Христианин погружен в изумление перед этим последним, из бесконечного ряда, парадоксом, с благодарностью воспеваемым богослужебным языком: Беспредельное становится предельным; Дева рождает; Тот, Кто есть Жизнь, смертью навсегда побеждает смерть; на небесах Тело человеческое восседает одесную Отца. Кульминацией этого молитвенного опыта является Святая Евхаристия, Другая верши на, неразрывно связанная со Словом как место, где Слово становится Плотью и Кровью, - небесным опытом, в котором Оно вновь делается событием. В Святой Евхаристии раскрывается глубинная природа Церкви, общины призванных к литургическому собранию для прославления дара Того, Кто есть Приносящий и Приносимый: эти соучаствующие в Святых Тайнах, становятся "единокровными" Христу (28), предваряя опыт обожения в неразрывном отныне союзе, который связывает во Христе Божественность и человечность. Но Святая Евхаристия - это и то, что предваряет принадлежность людей и вещей к небесному Иерусалиму. Она вполне раскрывает, таким образом, свою эсхатологическую природу: как живой знак такого ожидания, монах в богослужении продлевает и доводит до полноты взывания Церкви, - Невесты, молящей о возвращении Христа в "марана-фа - Ей, гряди. Господи Иисусе!", - постоянно повторяющиеся не только в словах, но и во всем его существовании.

Литургия для всего человека и для всего космоса

11. В богослужебном опыте Христос Господь есть Свет, Который освещает путь и раскрывает прозрачность космоса точно так же, как в Священном Писании. События прошлого обретают во Христе смысл и полноту, и творение раскрывается таким, какое оно есть: совокупность особенностей, которые только в богослужении находят свое завершение, свое всецелое предназначение. Вот по чему богослужение есть Небо на земле, и в нем Слово, облекшееся в плоть, наполняет материю спасительной способностью, которая проявляется во всей своей полноте в Святых Таинствах: в Них творение сообщает каждому силу, дарованную ему Христом. Таким образом, Господь, погруженный во Иордан, передает водам силу, которая позволяет им быть купелью крещального возрождения. (29) В таком контексте в богослужебной молитве на Востоке проявляется огромная способность вовлекать человеческую личность во веси ее целостности: тайна воспевается в величии ее содержания, равно как и в теплоте чувств, возбуждаемых ею в сердце спасенного человечества. В священнодействии сама телесность призвана к хвале, к красоте, являющейся на Востоке одним из излюбленных выражений Божественной гармонии и образом преображенного человечества (30), что проявляется повсюду: в формах храма, в звуках, в красках, в свете, в благоухании. Продолжительность богослужения, повторяющиеся призывания, - все выражает прогрессивное отождествление всей личности со совершаемой тайной. И молитва Церкви становится, таким образом, уже соучастием в Литургии небесной, предварением оконча тельного блаженства. Такая всеохватывающая оценка личности, затрагивающая ее рациональные и чувствительные стороны, в "экстазе" и в имманентности, весьма актуальна и поучительна в понимании значения сотворенных реальностей: они не являются ни абсолютом, ни гнездом греха и беззакония. В богослужении творение раскрывается как дар, предложенный Творцом человечеству: "и увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма" (Быт. 1, 31). Хотя все это ознаменовано драмой греха, отяжеляющего материю и препятствующего ее прозрачности, она, тем не менее, искуплена в Боговоплощении и стала всецело богоносной, то есть способной установить наши отношения с Отцом: эта особенность наиболее ярко проявляется в Святых Тайнах, в Таинствах Церкви. Христианство не отвергает материи, телесности, которая, напротив, значима во всей полноте в священнодействии, где человеческое тело выявляет свою глубинную при роду храма Духа Святого и присоединяется к Господу Иисусу, облекшемуся также в Тело для спасения мира. Но это не влечет за собой безмерного превознесения всего материального, ибо нам хорошо известно, насколько гармония человеческого существа была нарушена грехом. Богослужение раскрывает, что тело - через тайну Креста - идет к своему преображению, одухотворению: на горе Фа вор Христос явил его во всей славе таким, каким оно призвано стать по воле Отца. Космическая реальность призвана также возносить благодарение, ибо весь космос предполагается к полному воссоединению во Христе Господе. В этом понимании находит выражение уравновешенное и прекрасное учение о достоинстве, праве на уважение и конечной цели творения и человеческого тела в особенности. Оно, при равном отвержении всякого дуализма и всякого культа удовольствия ради удовольствия, становится просвещенным благодатью местом и, следователь но, всецело человеческим. Тому, кто ищет подлинности в отношениях со своим "я" и с космосом, столь часто еще искаженных эгоизмом и ненасытностью, богослужение раскрывает путь к достижению равновесия нового человека и приглашает проникнуться чувством уважения к евхаристической силе сотворенного мира: ему пред назначено быть причастным Евхаристии Господа, Его Пасхе, присутствующей в жертве, приносимой на престоле.

Путь к самопознанию

12. На Христа, Богочеловека, взирает монах: в Его искаженном страданием лице, Лике мужа скорбей, он уже прозревает пророческое возвещение преображенного Лика Воскресшего. Созерцательному взгляду Христос раскрывается подобно тому, как Он рас крылся Иерусалимским женщинам, пришедшим созерцать таинственное зрелище на Голгофе. Итак, взор монаха, прошедший эту школу, привыкает созерцать Христа и в тайниках творения, и в истории человечества, также понимаемой как постепенное уподобление Христу во всем. Взор, постепенно уподобляющийся Христу, привыкает, следовательно, отдаляться от всего внешнего, от волнения чувств, от всего того, что лишает человека свободной легкости, позволяющей Духу уловить его. Проходя сей путь, он примиряется со Христом в процессе непрерывного обращения: в осознании собственного греха и отдаления от Господа, приводящего к сокрушению сердечному, символу его крещения в спасительных потоках слез, в молчании и в искомом и дарованном внутреннем спокойствии, научающем согласовывать биение сердца с ритмом Духа, что устраняет любую двойственность или двусмысленность. Такое приближение к состоянию все большей простоты и к самому существенному в себе, к все большей открытости самому себе может побудить человека впасть в гордыню и в непримиримость, если он приходит к заключению, будто бы все это лишь плод собственных аскетических усилий. Духовное распознавание, при постоянном очищении, делает человека все более смиренным и кротким, сознающим, что он в состоянии воспринять лишь малую долю насыщающей его истины, ибо она есть дар Жениха, единственно являющего Собой полно ту блаженства. Человеку, ищущему смысл жизни. Восток предлагает эту школу, дабы познать себя, стать свободным, возлюбленным Иисусом, Который сказал: "Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас" (Мф. а, 28). Тому, кто ищет внутреннего исцеления. Он предлагает продолжать по иски - при благих намерениях и честном пути Лик Отца, в конце концов, даст Себя рас познать, ибо Он запечатлен в глубинах человеческого сердца.

Наставник в Духе Святом

13. Обычно путь монаха не отмечен толь ко его личными усилиями, но связан с духовником, которому он доверяется как сын в уверенности, что в нем проявляется заботливое и требовательное отцовство Бога. Образ духовника придает восточному монашеству исключительную гибкость: в самом деле, благодаря его воздействию путь каждого монаха становится очень индивидуальным, в том что касается времени, ритма, способов искания Бога. Именно потому, что духовный отец согласовывает и соединяет все делание, в монашестве проявляется большое разнообразие выражений общежительного и отшельнического характера. Монашество на Востоке смогло, таким образом, ответить на чаяния каждой Церкви в различные периоды ее истории. (31) В этих поисках Восток особо учит, что Дух наделил некоторых братьев и сестер да ром духовного водительства, в силу чего они стали драгоценными примерами, ибо взирают любвеобильным взором, каким Бог смотрит на нас. Речь идет не о том, чтобы отказаться от собственной свободы и быть управляемым другим, а о том, чтобы извлечь пользу из познания сердцем, представляющего собой истинную харизму, дабы с мягкостью и твердостью ведомым оказывалась помощь в поисках истины. Наш мир крайне нуждается в таких отцах. Часто их отвергали, ибо они казались внушающими мало доверия, или же их пример представлялся уже превзойденным и мало привлекательным для современного мироощущения. Тем не менее миру не удается найти нового, и поэтому он страдает в страхе и неуверенности, не имея примеров и образцов. Тот, кто есть настав ник в Духе Святом, если он действительно таков, - а народ Божий всегда умел различать его, - тот не будет уподоблять себе всех, но поможет найти путь к Царству. Конечно и Запад получил чудесный дар монашеской жизни, мужской и женской, не сущей на себе знак водительства в Духе и все еще ожидающей своей достойной оценки. В этой области и повсюду, где по благодати Божией появляются подобные драгоценные средства внутреннего созревания, начальствующие могут насаждать и поощрять подобный дар для использования всеми, дабы испытывали утешение и поддержку, оказываемые отцовством в Духе на пути веры. (32)

Общение и служение

14. Именно в постепенном отдалении от того, что в миру препятствует ему в общении с Господом, монах обретает мир как то место, где отражаются красота Творца и любовь Искупителя. В своих молитвах монах призывает сошествие Духа Святого на мир, и он уверен, что будет услышан, ибо его молитва присоединяется к молитве самого Христа. Он чувствует, таким образом, как в нем рождается глубокая любовь к человечеству, которая в молитвах на Востоке столь часто восхваляется как свойство самого Бога, Человеколюбца, не поколебавшегося отдать Своего Сына ради спасения мира. Такое рас положение духа позволяет монаху иногда созерцать мир, уже преображенный обожествляющим действием Христа, умершего и воскресшего. Какой бы образ действий ни представлял ему Дух, монах всегда, в сущности, остается человеком общения. Это определение уже с древнейших времен указывало на монашеский общежительный образ жизни. Монашество показывает нам, что не существует подлинного призвания, которое не возникло бы из Церкви и для Церкви. Об этом свидетельствует опыт многих монахов, которые, за творившись в своих кельях, с исключительным рвением молятся не только о человеке, но и о всякой твари, взывая непрестанно, да бы все обратилось к спасительному потоку Христовой любви. Этот путь внутреннего освобождения в открытости "Тому Другому" превращает монаха в человека милосердия и любви. Следуя Апостолу Павлу, указавшему на полноту закона в любви (ср. Рим. 13, 10), в восточном монашестве всегда заботились об утверждении превосходства любви над любым законом. Оно проявляется, прежде всего, в служении братии в монашеской жизни, но также и в церковной общине, в формах, меняющихся в зависимости от времени и места и выражающихся как в мирских делах, так и в странствующей проповеди. Церкви Востока с исключительной самоотдачей посвящали себя этой миссии, начиная с евангелизации, - наивысшего служения, какое христианин может предложить брату, - равно как и во многих других формах духовного и общественного служения. Более того, можно сказать, что в древности, - и неоднократно так же и в последующие времена, - монашество было главным орудием евангелизации народов.

Человек общения

15. Жизнь монаха подтверждает собой единство, существующее на Востоке между духовностью и богословием. Христианин, и в особенности монах, не столько ищет абстрактных истин, сколько знает, что только его Господь есть Истина и Жизнь; но он знает также, что Он есть Путь (ср. Ин. 14, 6) для достижения обеих: следовательно, знание и причастность суть единая реальность, соединяющая личность с триипостасным Богом в Воплощении Слова Божия. Восток помогает нам выделить христианское значение человеческой личности во всем богатстве составляющих ее элементов. Оно сосредоточено на Боговоплощении, проливающем свет на само творение. Во Христе, истинном Боге и истинном Человеке, раскрывается полнота человеческого призвания: Слово вочеловечилось, дабы человек обожился. Человек, испытывающий постоянно горечь своей ограниченности и своей греховности, не предается роптанию или отчаянию, ибо знает, что в нем действует Божественная сила. Принятие человеческой природы Христом свершилось нераздельно и неслитно с Божественной природой, (33) и человек не был оставлен в одиночестве - стремиться, тысячами, зачастую безнадежными, способами к невозможному восхождению на небо: есть скиния славы, то есть пресвятая личность Господа Иисуса Христа, в которой Божественное и человеческое встречаются в нерасторжимом об'ятии. Слово стало плотью, во всем подобной нам, кроме греха. Он вливает Божественность в больное сердце человечества и, наполняя его Духом Отца, соделывает его способным обожиться силою благодати. Но если Сын раскрыл нам это, то и нам дано приблизиться к тайне Отца, самому На чалу общения в любви. Пресвятая Троица предстает тогда как община любви: познание подобного Бога влечет за собой жажду того, чтобы Он открылся миру, сообщил ему Себя, история же спасения - это ничто иное, как история любви Божией к твари, которую Он возлюбил, избрал и восхотел, дабы - по интуиции восточных Отцов (34) - она стала подобной "иконе иконы", то есть воссоздан ной по образу Образа, Который есть Сын, и введенной в совершенное общение освящающим Духом любви. И даже когда человек грешит. Бог продолжает искать и любить его, чтобы не нарушилась связь и не прекратилось движение любви. Он любит его в тай не Сына, предавшего Себя не познавшему Его миру, который распял Его на Кресте, но Которого Отец воскресил как вечный залог того, что никто не может убить любовь, ибо всякого причастного ей, коснулась слава Божия: именно такого, преображенного любо вью человека, созерцали ученики на горе Фавор - Человека, каким все мы призваны стать.

Безмолвное поклонение Богу

16. И тем не менее эта тайна облекается, покрывается молчанием, (35) во избежание со творения кумира вместо Бога. Только в постепенном очищении знания в общении, человек и Бог встречаются и познают в веч ном об'ятии неистребимую общую природу любви. Таким образом возникает то, что именуется апофатизмом христианского Востока: чем больше человек возрастает в познании Бога, тем более воспринимает Его как недоступную тайну, непостижимую в своей сущности. Это не следует смешивать с неким мрачным мистицизмом, когда человек теряется в загадочных безличных реальностях. Напротив, христиане Востока обращаются к Богу как к Отцу, Сыну и Святому Духу - живым Лицам, с любовью присутствующим, Которым возносится торжественное и смиренное, величественное и простое богослужебное славословие. Однако они сознают, что к этому присутствию приближаются, прежде всего, воспитанием себя в безмолвном поклонении Богу, ибо на вершине познания и переживания Бога пребывает Его абсолютная трансцендентность. К этому приближаются не столько посредством систематической медитации, сколько благодаря молитвенному усвоению Священного Писания и богослужения. В этом смиренном приятии тварной ограниченности перед лицом бесконечной трансцендентности Бога, непрестанно открывающего Себя как Бог-Любовь, Отец Господа нашего Иисуса Христа в радости Духа Святого, я усматриваю выражение молитвенного духа и богословского метода, которые предпочитает Восток и продолжает предлагать всем верующим во Христа. Мы должны признать, что все мы нуждаемся в таком молчании, преисполненном ощущения благоговейного присутствия: в богословии - чтобы быть в состоянии полностью оценить собственную познающую и духовную душу, в молитве - чтобы никогда не забывать, что лицезреть Бога означает ни сходить с горы со столь сияющим лицом, что необходимо покрывать его (ср. Исх. 34, 33), и чтобы на наших собраниях оставлялось место присутствию Бога, а не занимались бы мы лишь самими собой; в проповеди - что бы не обманывали себя тем, будто достаточно умножать слова для приближения к переживанию Бога, в обязательствах - дабы от казаться от вовлечения себя в борьбу, не знающую любви и прощения. В этом нуждается человек наших дней, который зачастую не умеет молчать - из опасения остаться наедине с самим собой, раскрыться, почувствовать пустоту, побуждающую задаться вопросом о смысле собственного существования, - человек, оглушенный шумом. Все, верующие и неверующие, нуждаются в том, чтобы научиться такому молчанию, которое позволяло бы Другому говорить, когда и как Он желает, а нам - понимать Его Слово.